Протоиерей Лев Лебедев. Великороссия: Жизненный Путь.

к оглавлению

 

Глава 19

«РЕВОЛЮЦИЯ» ЕКАТЕРИНЫ II.

Переворот 28-29 июня 1762 г. Екатерина II и её сподвижница и подруга кня­гиня Екатерина «малая» — Дашкова называли с гордостью иногда «революци­ей». Не знали они, каким ужасом для России отзовётся потом и это словечко, и то, что они им обозначили (свержение законного Царя)...

Так с сего момента началось царствование Екатерины Алексеевны II-й, ко­торая, как и Пётр I, при жизни получила звание «Великой». И началось с пре­ступления и обмана, ибо всенародно о смерти Государя Петра III было объяв­лено, что он скончался от «геморроидической колики». Посмотрим, как даль­ше Промыслом Божиим в сочетании со свободной волей людей сплетались узоры важнейших событий истории.

В первые же дни (!) своего правления Екатерина II решала следующие важ­нейшие дела:

1 Награждение всех деятельных участников «революции».

2 О недостатке денег в государственной казне.

3 О разрешении евреям въезжать в Россию.

4 О церковном (монастырском) землевладении.

В этих делах, в отношении к ним Императрицы сразу наметились и обозна­чились основные направления и особенности её правления.

Награждения были очень щедрыми! Все получили владения с крестьянами (от 300 до 800 душ крепостных), многие были повышены по службе, получили ордена, иные получили новые титулы, иные — дворянство, другие — пожиз­ненные пенсии (5000руб. в год), или одноразовые денежные награды (от 10000 до 24000 руб.). Григорий Орлов стал камергером, Алексей Орлов — секунд-майором Преображенского полка, Фёдор Орлов — капитаном Семёневского, княгиня Дашкова сделалась кавалером ордена св. Екатерины, купцы братья Фёдор и Григорий Войковы (основатели театра в России) получили дворян­ство и по 700 душ крепостных... В первом же своём присутствии в Сенате 1 июля 1762 г. Екатерина II слуша­ла дело о нехватке казённых денег и заявила, что отдаст свои личные «комнат­ные деньги», ибо она, «принадлежа сама государству», считает всё своё «соб­ственностью государства» и теперь и на будущее. Услышав это, сенаторы встали и со слезами на глазах благодарили Государыню. Она, действительно, стала потом давать иногда эти свои «комнатные», но, как выясняется,— взаймы!...

«Еврейский вопрос» вызвал у неё поначалу затруднение. Екатерина сразу была убеждена, что запретить евреям въезд в Россию невозможно, нужно раз­решать. Но она полагала опасным делать это в самом начале своего царствова­ния, так как понимала, что имеет дело с русским народом, «народом религиоз­ным», который видит в ней «защитницу православной веры», что духовенство крайне возмущено указом Петра III об отобрании у Церкви земельных владе­ний. К тому же ей показали резолюцию Елизаветы Петровны на деле о въезде евреев: «От врагов Христовых не желаю корыстной прибыли». Дело было от­ложено, но только на время. Потом Екатерина II разрешила евреям свободный въезд. Так впервые после более чем 250-летнего запрета, еврейская струя хлы­нула в Великорусскую жизнь! Роковую роль в этом отношении сыграли также Раздел Польши , захват Курляндии и Крыма. С присоединением этих земель в Российской Империи сразу оказалось очень большое количество граждан — евреев...

Что же касается церковных, или, как тогда говорили «монастырских» зе­мель, то сначала, в 1762 г., Екатерина II вернула их Церкви, отменив указ Пет­ра III, а в 1764 г. вновь отняла их по собственному указу, упразднив при этом множество монастырей. А ведь в своём манифесте о восшествии на Престол Екатерина публично поставляла в вину Петру III в частности именно то, что он дерзнул «древнее православие в народе искоренять своим самовластием», «начал помышлять о разорении и самих церквей»...

С 1764 г. Екатерина сама стала величайшей в истории России разорителъницей Церкви. Она отняла у неё всего около миллиона крестьян. И в те же самые времена как раз тоже около миллиона ранее свободных (в основном — госу­дарственных) крестьян раздала и в полную личную собственность дворянам-помещикам! Говоря (и не раз!) на словах о своём несогласии с крепостным правом и «рабством» крестьян, не кто иной как именно Екатерина II впервые в Российской истории назвала русских крестьян «рабами» и установила полное крепостное право, то есть полную власть помещиков над их крестьянами, как личной, частной собственностью. Так, при ней возник тот «позор России», с которым лучшие люди страны боролись, затем чуть ли не целых сто лет! Вме­сте с тем Екатерина II могла предлагать созданному ею «вольному экономичес­кому обществу» учредить премию за сочинение на тему о том, как лучше осуще­ствить отмену крепостного права... Что всё это значит?!. Откуда такая двой­ственность, как бы двуликость политики?!

В первые дни своего правления Екатерина писала Станиславу Понятовскому (будущему Польскому королю): «Меня принудят сделать ещё тысячу стран­ностей; если я уступлю,— меня будут обожать', если нет, то не знаю что слу­чится»... Опасностям, связанным всегда со служением правде Божией и соб­ственным убеждениям, она предпочла уступки с целью добиться «обожания», точней — почти обожествления, по крайней мере явного культа своей лично­сти! Этот культ стал создаваться умышленно, осознанно сразу. В первый же год правления Екатерины II Сенат обсуждал вопрос о создании ей памятника и присвоении звания «Матерь Отечества», а в 1767 г. она была уже объявлена «Великой» (и всё это задолго до побед над Турцией, Польшей и проведения громких реформ!). Торопились уподобить её Петру I. Многие в «обществе» стали действительно прямо-таки обожать Екатерину II до слёз, величать её «матушкой», слагать о ней легенды, воспевать в одах и гимнах так, как ни одного другого Самодержца, кроме Петра I. Возникало вновь некое наваж­дение. Никто не мог позволить себе усомниться в её величии, несмотря на то, что всё её царствование представляло собой, как она и сама сказала, «тысячу странностей». Екатерину очень часто принуждали делать то, что противо­речило её взглядам, или даже ранее совершённым делам. Принуждение не сле­дует понимать слишком буквально (хотя иногда оно было именно таковым). Императрица должна была исполнять волю определённых сил, но делала это не механически, а стараясь вырвать у них и для себя кое-какие возможности. Что это были за силы, мы знаем. Во-первых,— дворянство с его военной организацией, гвардией, посадившей Екатерину II на Всероссийский Престол. Во-вторых,— масонство с его тайными организациями, связанными с «бра­тьями» в Европе, идеям которых вполне сочувствовала Екатерина II под влиянием Вольтера, Руссо, Дидро, Монтескье, Даламбера и иных «просве­тителей» — масонов, сочинения коих ей так полюбились. При ней в России бывают знаменитейшие граф Сен Жермен и граф Калиостро — член самого чёрномагического оккультного масонского течения и одновременно — ро­зенкрейцер. Теперь мы видим, как Екатерина призывает и третью силу, спо­собную исподволь принуждать,— еврейство с его капиталами, от которых многое будет зависеть в России, и тоже имеющее свою мiровую организа­цию — Синагогу, раввинат, который управляет еврейством, несмотря на раз­ность течений (учений) религии талмудического иудаизма.

Очень искусными средствами Екатерина сумела добиться того, чтобы не был создан при ней Совет высших сановников — дворян, ограничивавший её самовластие (а такого Совета хотели многие, в том числе граф Н.И. Панин). Кажется, здесь Екатерина II смогла победить. Но нет! За «победу» ей при­шлось платить тем, что в политике внутренней она сама должна была делать то, что угодно и выгодно для дворянства. После страшной французской рево­люции 1789 г., когда пред всем мiром обнаружилось скрывавшееся ранее под маской красивых идей и призывов, вроде «свободы, равенства, братства», под­линное лицо масонства как кровавой и зверской тирании, Екатерина запре­тила в России масонские ложи. Некоторые видные их представители даже подверглись опале (например, публицист Новиков, архитекторы Казаков и Баженов, иные). Масонство тогда ещё не вполне укоренилось в России, не охватило ещё большинства дворян, или хотя бы их власть имущих «верхов». Поэтому русская знать и дворяне, вместе с Екатериной, ужаснувшись тому, что творилось во Франции, потеснили своих масонов. Но не слишком! Не так, чтобы вырубить их под корень! Любопытным памятником всем этим де­лам служит недостроенный дворец в Царицыно под Москвой, созидавшийся, как хорошо видно, в нарочитом соответствии с представлениями, вкусами и символикой франкмасонов (вольных каменщиков). Екатерина, взглянув на него, остановила строительство, не возобновившееся даже до сего дня!

1789 год заставил Екатерину II иначе взглянуть на Русскую Церковь, с её православным монашеством, понять их «полезность» для государства и сде­лать для Церкви ряд послаблений после периода притеснений, даже почти го­нений. Во всех таких поворотах дел («странностях») обнаруживался рациона* лизм Екатерины II, её очень холодная, деловая расчётливость, сочетавшаяся с определённой широтой и страстностью личности. Здесь едва ли не самая сильная «странность» её образа царствования. Разгадка заключается в том, что Екатерина II очень старалась только казаться русской, но отнюдь не смогла или не захотела быть таковой! На деле, в душе она всегда оставалась именно немкой со всем свойственным этой нации образом мышления.

Чтобы Екатерину II понять, нужно взглянуть на её отношение к Церкви и вере. Она была набожной. Первым путешествием Императрицы стало па­ломничество в Ростов на поклонение мощам прославляемого в лике святык митрополита Димитрия Ростовского. И она, по её словам, «умирала боялась» чтобы «бешеный» Ростовский Владыка Арсений /Мацеевич/ не положил в но­вую раку мощи Св. Димитрия до её приезда. Это было в 1763 г., когда уже стала работать «комиссия» по описи церковных земельных владений с целью отнять их у Церкви. По стране катилась волна странных волнений монастыр­ских крестьян, которые подавлялись военной силой, иногда с применением пушек. Волновалось и духовенство, архиереи. Но среди них не оказалось един­ства. Московский митрополит Тимофей, Ростовский Арсений и некоторые другие были против грядущей секуляризации, то есть отсечения от Церкви землевладений. Митрополит Новгородский Димитрий (Сеченов, или, как его тогда иной раз называли — Сеченый) во главе других во всём потакал влас­тям. До каких степеней лицемерия доходило сие потаковничество! При Ко­ронации Екатерины II в Москве в 1762 г. Димитрий (Сеченов) произнёс речь, где, в частности, объявлял «Божиим делом» переворот 28 июня и говорил как бы от лица Бога(!): «Знал (Господь) пред Собою чистое (!..) сердце твое, знал непорочные (!) пути твои... Знаем (откуда?!) и все единодушно исповедуем, что ни глава твоя царского венца, ни рука твоя державы поискала славы ради или снискания высокой власти; но едина матерняя ко отечеству любовь, еди­на вера к Богу и ревность к благочестию (!) ... понудили тебя прияти вели­кое сие... служение. Видела озлобление людей твоих; видела всё — и возды­хала (!), яко близ падения Церковь» (имеется в виду отмена указа Петра III об отобрании земель у Церкви)... Можно приветствовать Императрицу, сказать ей приятные, высокие, напутственные слова, но нужно же знать меру и не нужно заведомо лгать! О, архиереи-потаковники!. Сколько зла принесли вы Российской Земле! Презренные властолюбцы и корыстолюбцы не души свои полагали за Церковь и Родину, а Церковью и Отечеством жертвовали ради себя и гнусного своего тщеславия! Лицедеи и обманщики в архиерейских одеж­дах уже в те времена стали служить не Христу, а сильным мiра сего. Мудрено ли, что их последователи и подражатели приведут в советское время иерар­хию к такому позору и сраму, каких никогда не бывало в истории!.. Меж тем, идя на поводу у давнишних желаний дворянства и знати, Екатери­на II решилась отнять земли у Церкви. Среди архиереев нашёлся только один, кто открыто и громко выступил против этого. Им оказался Ростовский митро­полит Арсений. Характера он был, в самом деле, весьма безпокойного, резкого, но это как раз и дало ему смелости заговорить тогда, когда все остальные молча­ли (кто из страха, а кто из угодничества). Арсений отправил в Синод два посла­ния против секуляризации церковных земель. В них он, вспоминая сребролюбие Иуды, гонения на Церковь Юлиана Отступника, доказывал вредность правитель­ственного мероприятия. По слову Арсения, оскудение монашества в России мо­жет, в конце концов, привести «к атеизму». Пророческое предупреждение; так потом и случилось! В посланиях Ростовского митрополита не было ни единого выпада лично против Императрицы; сильные сравнения употреблялись им для показа антицерковной сущности самого отъятия земель и сокращения числа мо­настырей. Но Екатерина II расценила это как «оскорбление (Царского) Величе­ства» и неожиданно даже для своих вельмож поступила с Арсением крайне резко (чего обычно старалась всё-таки избегать). Повелевая предать митрополита цер­ковному (точней — синодальному только) суду, Екатерина II оправдывала своё решение так: «Прежде сего и без всякой церемонии и формы по не столь ещё важным делам преосвященным (т. е. епископам) головы секали, и не знаю, как бы я могла содержать и укрепить тишину и благоденствие народа (умолча о защищении и сохранении мне от Бога данной власти) если б возмутители не были наказаны» (из письма к А.П. Бестужеву-Рюмину). Арсений народ не возмущал, не устраивал заговора, или бунта; он высказал откровенно своё мнение через Синод, как положено. .Но даже такое противоречие себе и своим деяниям в отно­шении Церкви Екатерина II расценила как «возмущение» в значении «бунта». Говоря о «сечении голов» она имела в виду казнь Ростовского же митрополита Досифея Петром I (предав единичному случаю множественное число). Но то была казнь по обвинению в политических преступлениях. Значит, с точки зрения Екатерины II, противоречие её деяниям даже со стороны православных архипас­тырей, которые по долгу служения обязаны противоречить Царям, если они оби­жают Церковь, или творят что-то иное, несовместимое с Православием, является преступлением государственным, политическим, недопустимым якобы для со­хранения «тишины и благоденствия народа». Чрезвычайные лукавство и натяж­ки! Так не поступал даже Пётр I, умевший в духовных вещах терпеть открытые обличения архиереев. Пётр I был всё-таки русским, выросшим в русской право­славной среде, а Екатерина—рожденная в немецкой протестантской среде. Вла­дыка Арсений в таких же резких словах в своё время писал Императрице Елиза­вете Петровне против секуляризации церковных земель (каковая тогда лишь обсуждалась) и Государыня Елизавета не расценила выступление Арсения как оскорбление её «Величества» или как бунт, ибо она тоже была и по плоти и по духу — Русской Царицей!

Церковные земли с крестьянами в те времена, при тогдашних порядках хо­зяйства, были материальным условием должной (относительной, разумеется, как всегда) церковной свободы и независимости от государства. Пётр I уже отнял у Церкви большую часть доходов с этих земель. Теперь отбирались самые земли. Но, кроме того, под предлогом бедности или малочисленности упразднялось совсем, закрывалось множество русских монастырей. Оставшиеся или включа­лись в «штатные» списки (государство брало их на своё содержание), или объяв­лялись «заштатными», им разрешалось существовать, но за счёт собственных только возможностей. Из более чем тысячи русских монастырей осталось в 1764 г. от 300 до 400 — одна треть! Остальные две трети были упразднены, или стали мiрскими приходами. «Непоправимым ударом по русскому просвещению» назвал это впоследствии А.С. Пушкин. Против всего этого и восставал митро­полит Арсений. За ревностную защиту интересов Церкви и Отечества он был лишён сана и сослан в Ферапонтов монастырь (где некогда содержался в ссылке патриарх Никон). И здесь Арсений не успокоился, продолжай писать против се­куляризации. Тогда его лишили монашества и под именем «Андрея Враля» зато­чили пожизненно в тюрьме замка в Ревеле (Таллине), подальше от Великорус­ской среды... Тогда же подверглись опалам, но в меньшей мере, и некоторые другие епископы, не согласные с политикой Екатерины II (к примеру, митропо­лит Тобольский Павел).

Отнимая земли у Церкви, Екатерина II неплохо изучила внешнюю историю дела восходившую к концу XV—началу XVI веков, к спорам между «осифлянами» и «нестяжателями». Позиция Нила Сорского дала ей формальный довод в пользу секуляризации. Но Императрица хлопотала вовсе не о чистоте монашес­кого молитвенного подвига (как преп. Нил), а об уничтожении остатков церков­ной самостоятельности и об обогащении казны. Поэтому она должна была по­дыскать ещё и другие аргументы. Так она и сделала. В 1763 г. Екатерина II произнесла в Синоде сильную речь, в которой, польстив сначала «просвещённо­сти» русских архиереев, она упрекнула их в пользовании такими богатствами, которые делают их «могущественными», что якобы противоречит их призванию как «наследников апостолов». «Как же можете вы,— говорила она,— пользо­ваться богатствами, не противореча своему положению, которое должно быть неразлучено с христианской бедностью? Как смеете вы без угрызений совести пользоваться такими имуществами и поместьями, которые дают вам могущество, как царям? Ах!..» Лукавая демагогия, слабость которой, видимо, понимала и сама Императрица! Поэтому тут же она перевела разговор в совершенно иную плос­кость. «Я должна также льстить себя надеждой, что найду в вас особенно пре­данных моей короне верных подданных. Если это так, то не умедлите же возвра­тить моей короне то, что вы похитили (?!!) у неё незаметно — постепенно»,— заявила Екатерина II российским архипастырям, от изумления потерявшим дар речи... Церковные имения с глубокой древности складывались из добровольных пожертвований владельцев, в том числе и Великих Князей и Царей Российских, считались жертвою Богу, как бы Его достоянием, почему по канонам и собор­ным решениям Церкви подвергался анафеме всякий, кто покушался бы отнять у Церкви это достояние. Ныне же Екатерина II утверждала, что все имущества, в том числе и церковные, по природе вещей,— это собственность государства (короны). И тогда архиереи Церкви оказываются чуть ли не жуликами, «неза­метно — постепенно» укравшими у «короны» эти имущества... Впрочем, пос­леднее — тоже не более чем демагогическая риторика, но поражающая своей наглостью так, что и впрямь можно, открыв рот, не найти сразу нужных от­ветов (на что и рассчитана наглость!). Не рассказывать же «просвещённой» Государыне историю России и её Церкви с древнейших времён! Не пояснять же духовную сущность Церкви и её отличие по природе от государства! Оче­видно, что всё это теоретически Екатерина II знает сама, но признавать не желает! Она твёрдо исповедует европейский, немецкий, протестантский (и отчасти масонский) взгляд на вещи: всё в государстве есть его собственность, всё, в том числе и пастыри Церкви,— только верноподданные Монарха (кото­рый поэтому и является уже не Самодержцем, а абсолютным монархом). Но если так, то как быть с тем, что архипастыри Церкви должны быть «наслед­никами апостолов», а значит — учить и самих монархов в делах церковных и духовных?! Никто тогда не заметил этого противоречия, никто не осмелился возражать, кроме Арсения Ростовского. Дело было решено и скреплено под­писями самих же архиереев — потаковников и соглашателей, полностью по­работивших себя государству, так что вопреки всем канонам и самому духу и смыслу святой Православной Веры и Церкви, жизнь последней во многом (хотя, конечно, далеко не во всём!) стала определяться светским, мiрским на­чалом общества — государством в лице его Императоров, а на деле — дво­рянством и знатью. В присяге Синода Императрица называлась «верховным судией» Духовной коллегии, в иных документах она величала себя «блюсти­тельницей святой православной веры», а в письмах иной раз именовала себя и «главой Церкви» (в значении власти, то есть, что церковные власти должны подчиняться власти Императрицы).

Так одновременно с порабощением большинства Русского народа — крес­тьян произошло и порабощение его Православной Церкви.

Этого следовало ожидать. Это был естественный итог того, что в душе Великороссии морское стало преобладать над духовным.

Только такое склонение свободного произволения Великорусской Души, та­кой её выбор и мог привести к тому, что с Петра I Россия начинает духовно и кровно родниться с Европой, с Западом, перестаёт быть Державою Русской, Державою Православной и Самодержавной в духе симфонии с Церковью, а становится Империей европейской, абсолютистской, которой уже всё равно, кто её возглавляет,— русский иль немец, православный по сути, или по сути своей — еретик-протестант... Кроме того, поскольку в состав Российской Империи выходят отныне всё новые земли с другими народами других веро­исповеданий, постольку отныне, с рубежа царствования Екатерины II, жизнь и история Великороссии перестаёт совпадать с жизнью и историей Россий­ского государства. Это уже во многом разные жизни. Так что отныне можно вести речь об истории Великорусской народности, или лучше — народа в ус­ловиях, в рамках Российской Империи. Название Российская Империя, или «Россия» становится в значительной мере условным, указывая более на исто­рическое происхождение государства, чем на его сущность.

Однако в этой новой Империи, в этой поистине новой России, Великороссия не падает сразу до уровня одной из многих народностей; она сознаёт своё первенство и главенство и поэтому ставит перед государством, и государями очень трудный новый вопрос: как намерены они совмещать интересы Вели­короссии и её Православной Веры с интересами и верами прочих народов, ставших ныне тоже — Россией, чем-то единым с ней?

Как стремилась решать этот вопрос Екатерина II, мы скоро увидим. А пока заметим, что духовный выбор Великороссии в пользу всего антидуховного, за­падного и мiрского выражался прежде всего в выборе решающей массы «обще­ства», или «общественности, каковая в основном представлялась «передовы­ми» дворянством и знатью, то есть не был сознательным решением всех пого­ловно русских дворян! Ещё во время Елизаветы Петровны (1741—1761 г.г.) не редкостью было в имениях русской знати соблюдение древних обычаев («До­мостроя») вплоть до ношения допетровских старинных одежд хозяевами и помещиками. Но скоро французские моды вытеснили и эти последние черты русского быта в дворянстве. Он оставался в народе, в крестьянах.

В духовенстве, дворянстве и в родовитой знати при Екатерине II было од­нако немало противников европейского «выбора», в том числе противников немки на Русском Престоле. Некоторые из них говорили в частных беседах о незаконности власти Екатерины II и о желательности воцарения заточённого в Шлиссельбурге Ивана Антоновича. Екатерина II знала об этом. Знала так­же она, что пока это лишь разговоры и толки, не оформляющиеся в движе­ние, в заговор. Но она не знала, что может быть в будущем — не восстанут ли против неё те же самые силы, что её привели на Престол? В этом случае они могли бы действовать в пользу Ивана Антоновича. С ним же было всё очень сложно и плохо! Заточённый в младенчестве Император Российский к 20-ти годам был доведён условиями тюрьмы до полного душевного рас­стройства. Править он никогда бы не смог. Но если бы это сделалось извес­тным обществу и народу, то на голову царствующей Особы пало бы страш­ное обвинение в том, что Иван Антонович доведён до такого состояния! Он в любом случае оказывался опасен , нежелателен для Екатерины II. Как и в деле с её мужем Императором Петром III, кто-то эту нежелательность понял и начал действовать... В начале июля 1763 г. блаженная Ксения Петербургская начала горько плакать и, указывая на царский дворец, говорила: «там кровь, кровь! Там реки крови, каналы полные крови»... 5 июля 1763 г. подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Яковлевич Мирович, бывший в то вре­мя в карауле Шлиссельбургской крепости, отдал приказ караулу зарядить ру­жья и идти на освобождение Ивана Антоновича. Караул потребовал пока­зать документ, по которому всё это творилось. Мирович прочёл заготовлен­ный манифест о воцарении законного Императора Иоанна. Охрана после­днего быстро сдалась, Мирович ворвался в её каземат, и ему показали мёрт­вое тело заколотого Ивана Антоновича. У его непосредственной стражи был тайный указ, данный ещё Петром III, подтверждённый потом и Екатериной (после того, как лично она повидалась с Императором-узником), что в слу­чае попытки освобождения его, стража обязана тут же его умертвить... Ми­рович, увидя убитого Императора, сложил оружие, был арестован, с истяза­ниями допрошен и 15 сентября того же 1763 г. публично казнён на Обжорном рынке в С.-Петербурге. На эшафот шёл с достоинством и даже благоговени­ем. Это была первая за многие годы публичная казнь... На следствии он по­казал, что действовал «сам собой», без всяких сообщников. Единственный сообщник его — офицер Ушаков перед всем происшедшим погиб в результа­те несчастного случая (утонул). Так что Василий Мирович действовал будто бы совершенно один. Он намерен был привезти Ивана Антоновича в артиллерий­скую часть в столице и здесь провозгласить Императором, то есть произвести с помощью военных такой же переворот, какой был сделан 28 июня предыдущего года Екатериной II-й. Нужно было быть сумасшедшим, чтобы без подготови­тельной работы в войсках и без сообщников, одному (!) попытаться такой пере­ворот совершить. Но сумасшедшим Мирович не был. Значит, он просто скрыл тех, кто его направлял и, естественно, обещал и содействие воинских подразде­лений и политическое содействие. Но — кто? Это осталось загадкой. Впрочем, она в самых общих чертах разрешима. Достаточно знать, что перед этим Миро­вич вступил в масонскую ложу. Он был в сильной обиде на власть, потому что ему и его родне, как потомкам малороссийского казачьего полковника Мировича, изменившего вместе с Мазепой Петру I, было отказано в имениях и дворянс­ких правах, несмотря на его усердные хлопоты. Это горькое недовольство Мировича и использовали масоны, вдохновив своего «брата» на попытку освобож­дения Ивана Антоновича с самыми «благороднейшими» намерениями. Связан­ный масонской клятвой хранить всегда в полной тайне дела и намерения ложи, Мирович взял всю вину на себя одного, но в самом ли деле «посвящённые» руко­водители ложи, высокого ранга дворяне, желали низложения Екатерины II? Как раз напротив, они хотели её утверждения и избавления от опасного узника, о чём говорят в совокупности все обстоятельства дела. День гибели Ивана Анто­новича (5 июля) почти совпадает с днём гибели Петра III (6 июля). Не является ли это прозрачным намёком Екатерине II-й, что обе «случайные» смерти устрое­ны одними и теми же её доброжелателями? Видимо, так. 1763 г.— это только в начале её правления, когда, при неясности будущего, ещё нужно было всячески укреплять «революционерку» на русском Престоле. Была ли замешана в убий­стве Ивана Антоновича и в какой мере сама Екатерина II, остаётся неясным. В письмах она выражала крайнее удивление «дивами» в Шлиссельбурге и безпокойство последствиями. Но в её век уже многие (в том числе коронованные) осо­бы научились очень искусно лгать и в письмах и даже в своих дневниках (здесь уж в расчёте не на современников, а на потомков!), так что верить таким доку­ментам на слово нет никакой возможности.

Мы должны обратить внимание на то, что духовный выбор Великороссии в пользу всего земного, мiрского и суетного против духовного и церковного совер­шался не только в дворянстве, но и в массах народа, в крестьянах. Уже отмеча­лось, что в середине XVII-го столетия стал заметен отход части русских крестьян от религиозного восприятия земледелия, своего труда на земле, заменяясь восприя­тием рациональным,— как источника вещественного благополучия, а то, если можно,— и прибыли. В XVIII веке процесс продолжался и приводил к тому, что деревня всё более разделялась на крестьян предприимчивых, богатевших, и крес­тьян не умевших, да и не хотевших (!) суетиться о тленных вещах, и потому не­редко бедневших. Бедные стали наниматься работать к своим же богатым крес­тьянам, или уходить в город на заработки, или бежать от гнёта помещиков и «своих» богатеев на окраины государства, в крайних случаях, подаваясь в раз­бойники. Массовому обнищанию крестьян содействовало не в последнюю оче­редь всё возраставшее под влиянием двора стремление к роскоши и пышности в дворянской среде. Постройка усадеб на европейский лад, французские туалеты, украшения и безделицы, большая прислуга, «выезды» и т.п. стоили очень доро­го! Помещики начали «драть три шкуры» с крестьян, теперь ещё и ради всех этих безделиц, почитавшихся обязательными для «благородных». Поясним, что, го­воря о богатых крестьянах, мы не имеем в виду просто зажиточных, «крепких» крестьян. Последних всегда было много, иной раз — большинство, и они, как правило, являлись людьми вполне добрыми, совестливыми, подлинно православ­ными. Но чтобы в условиях крепостного права крепостному крестьянину на виду у своего господина стать не престо зажиточным, а очень богатым (так что иной раз давать взаймы барину!)—для этого нужно было быть человеком, особо прист­растным к богатству. С другой стороны, бедность сама по себе далеко не всегда свидетельство православности. Нередко (хотя тоже совсем не всегда, не как пра­вило) бедность бывала следствием лени, пьянства или иных пороков. Чтобы в условиях православной веры народа стать, к примеру, разбойником, тоже нужно было быть человеком особым, могущим заглушать в себе голос совести. Всё же в общем и целом сильное и заметное разделение русской деревни (да ещё если она — помещичья, где все — одинаково крепостные) на богатых и бед­ных — это явление, говорящее об отходе от устоев Святой Руси значительной и внушительной части «простого» народа.

А на Престоле была Императрица, всерьёз хотевшая облагодетельствовать «эту страну», «этих русских» своими мудрыми просвещёнными полезностями. Ею было задумано великое и действительно очень нужное дело — составление нового свода законов, ибо ни Пётр I, ни его преемники, не дали России нового законодательства, действовало до сих пор (!) Уложение 1649 г. Царя Алексея Михайловича... В 1767 г. Екатерина II созвала свои знаменитые комиссии для составления нового Уложения, состоявшие из выборных депутатов всех сосло­вий России, кроме крепостных крестьян. Это было нечто среднее между Земс­ким Собором и Парламентом. Комиссии сами ничего не решали и не имели пра­ва решать; они могли только подавать предложения на основе обсуждения «на­казов» от разных сословий разных мест государства, привезённых с собой депу­татами. И всё же впервые почти за сто лет после Земских Соборов в России собралось совещание представителей всей «Земли»! Ему, этому собранию, Екате­рина II направила и собственный свой «Наказ», составленный в духе гуманизма французских «просветителей». Поначалу «Наказ» был довольно обширным и уж слишком гуманным. Вельможи «принудили» Императрицу его исправить и сократить. Она это сделала. Но даже в исправленном в пользу дворянства и сокращённом виде, будучи издан в Европе, «Наказ» Екатерины II был там зап­рещён, как слишком опасная либеральная книга! Не пригодился он и в России. Нового свода законов не было создано: комиссии не сумели привести к «общим знаменателям» великое множество совершенно разноречивых и противоречивых «наказов». Но они всё же принесли несомненную пользу именно тем, что пред­ставили откровенно всю многоголосицу российской жизни... К устройству или переустройству разных сторон государственной и общественной жизни Госуда­рыня приступила потом сама, без «комиссий», в совете лишь с теми, кто почему-либо нужен был ей для совета. Работа комиссий, особенно второй, долгосроч­ной, впервые обозначила новое явление жизни России, о которой мы уже говорили,— поставление интересов «Отечества», государства превыше всех духовных и церковных русских интересов и целей. Екатерина II по поводу этих комиссий писала Вольтеру: «Я думаю Вам бы понравилось сидеть за столом, где сидят вместе православный, еретик и мусульманин, спокойно слушают го­лос идолопоклонника и все четверо совещаются о том, чтоб их мнение могло быть принято всеми». Для подтверждения этого она готова была послать Воль­теру 640 подписей «с подписью епископа во главе». В ответном письме Вольтер восхищался тем, как Екатерине П-й удалось сделать духовенство «полез­ным» (!) и «послушным»(!). Однако поскольку такие поистине «экуменичес­кие» совещания к единому мнению все же не привели, то выражение общих интересов империи (во всех областях бытия) должна была взять на себя и взяла непосредственно царская впасть. Всё теперь стало зависеть от того, каким ду­хом, какими устоями руководствуются Российские Императоры, что видят они целью правления!

Совета с «Землёй» у Екатерины II не получилось (вряд ли она и хотела тако­го совета). Слишком уж многоликой стала теперь «Земля», называемая Росси­ей. Из работы комиссий Императрица вынесла только один урок: она должна действовать вместе с российски.» дворянством и в угоду ему, если хочет остать­ся у власти и при этом прославиться (достичь «обожания»). С точки зрения православной, духовной дворянство не было, как уже говорилась, одинаковым. Множество русских дворян (если не большинство!) всё же были людьми в душе своей русскими и православными! Но такое дворянство не нашло в себе сил и желания стать на путь вероисповедного подвига; оно послушно пошло вслед за другим дворянством, организованным в гвардии, в масонстве, тянувшим Рос­сию в сторону Западных Вавилонских идей и стремлений.

Поэтому, отмечая различие в Великороссийском дворянстве, мы всё-таки вынуждены говорить о нём, как о едином сословии, теперь уже становившемся не только привилегированным, но в значительной мере и правящим. В совете с высшими его представителями и решала Екатерина II важнейшие государствен­ные дела. Реформы Петра I в области государственного и местного управления большей частью не отвечали реальностям, были искусственными и сразу после его кончины начали исправляться. Свой вклад в переделку внесла и Екатери­на II. При ней почти совсем исчезли «коллегии» (остались Иностранная, Воен­ная и Морская). Зато большее значение приобретал Сенат. Он был разделён на 6 департаментов, ведавших разными видами дел. Во главе каждого стоял обер-прокурор, во главе всех — генерал-прокурор. Синод приходилось всё-таки выделять в особое «ведомство». Усовершенствовалось деление страны на гу­бернии, уезды и волости. В них упорядочивалось сочетание представителей государства с местным выборным самоуправлением. Особенное самоуправле­ние получило дворянство. Оно объединялось в «собрания» под начальством выбранных им «предводителей». Под контролем дворянства оказывался выс­ший «Земский суд», так что власть на местах всех уровней получила зависи­мость от правящего сословия. Дворяне (и только, они) получали право в осо­бых случаях апеллировать прямо к Монарху. Упорядочились и введённые Пет­ром I «ревизии», в сущности — периодические переписи населения с целью налогообложения, для чего каждый раз составлялись «ревизские сказки» (по­казания граждан об изменении состава семей и показания помещиков о составе подвластных крестьян). Продолжилось упорядочение судопроизводства, кото­рое ныне уже совсем не касалось большинства русского народа — крепостных крестьян. Указ Петра III «О вольности дворянства» был Екатериной II воспол­нен рядом других узаконений в пользу этого сословия, завершённых «Жало­ванной грамотой дворянству» 1785 г.. Дворяне получали право владения зем­лями и крестьянами как своей полной и наследственной собственностью (само «дворянство» теперь также передавалось по наследству, поскольку дворяне со­вершенно освобождались от обязанности служить где-либо). Они могли без суда отправлять своих крепостных на каторгу, применять к ним телесные на­казания, покупать и продавать крестьян («выменивать на борзых»...). Ека­терина II запретила только продажу семейных крестьян поодиночке: (а это ста­ло уже обычным) и повелела продавать семьями. На практике же это узаконе­ние нарушалось сплошь и рядом. Наказывалась (и то в самых редчайших слу­чаях!) лишь некая сверхжестокость по отношению к крепостным, садистское мучительство и убийство, поскольку сие всё же претило «моральному чувству» дворян, почитавших себя «просвещённым» сословием. На жестокость «обыч­ную» вовсе не обращали внимания, она была в порядке вещей. Крепостные уже не присягали Царям, от них не принимались свидетельства на суде и сами они в суд подавать не могли. Вся их жизнь, судьба, их земля и имущество оказались в личной собственности помещиков. Запретив переход крестьян от господ в Ма­лороссии, Екатерина II тем самым начала распространять крепостное право и на Украину.

Но при таком положении вещей нужно было как-то воздействовать и на дворянство с целью привлечения его к добровольной службе, образования и смягчения нравов! В докладе Сената Екатерине II утверждалось, что для при­влечения к службе не нужно никаких особых мер, так как достаточно «одного тщеславия» дворян! — В высшей степени важное свидетельство! Нажимая на эту опору, Государыня всё же не отказалась и от «приманки» иного рода: за успешную службу дворяне щедро жаловались новыми землями с крестьянами (особенно в областях, завоёвываемых или присоединяемых к России), повыше­нием в должностях, крупными денежными наградами, разными особыми льго­тами. В то же время усиленно повторялись очень красивые, громкие фразы о «службе Отечеству» как высшей дворянской доблести. Лозунги действовали, ибо подкреплялись двойным средством,— различными почестями и материальны­ми выгодами. Третьей мерой воздействия на дворян считалось образование. Екатерина II вполне в духе европейского просветительства полагала, что мож­но вырастить «новую породу» дворянских отцов и матерей путём обучения на­укам, искусству и путём особого воспитания. Созданы были закрытого типа учебные заведения, для юношей и для «благородных девиц» (Смольный инсти­тут). Поощрялись гимназии, различного уровня училища, «пансионы», част­ные учебные заведения. Екатерина впервые ввела в России бумажные деньги! Они лишь обозначают определённую стоимость, сами по себе таковой не яв­ляясь (бумага — только бумага!). В этом тоже — известный подлог, обман, при­думанный как раз масонами. Поощрялось развитие промышленности и торговли. Не хватало, правда, рабочих. Но Екатерина разрешила дворянам строить за­воды п фабрики, заниматься торговлей, используя труд крепостных. Однако промышленность и торговля не стали «дворянскими»; редкие из дворян все­рьёз занимались этим, предпочитая не утруждаться, а получать всё даром от тру­да крепостных на земле. Другое дело — купечество! Оно сделалось очень актив­ным. Не будучи «благородными» по происхождению, посадские люди станови­лись предпринимателями и составляли себе состояние только своими способнос­тями и сноровкой. Русская купеческая торговля распространилась до Монго­лии, Китая, Японии и северной части Тихого океана, вплоть до Американского континента! Курские купцы Иван Илларионович Голиков и Григорий Ивано­вич Шелихов на свои капиталы основали постоянные поселения на Аляске, при­легающих островах и в Северной Калифорнии, создали знаменитую Российско-Американскую Компанию и добились, чтобы в эти места в 1793 г. была отправлена первая русская духовная миссия, положившая начало Крещения и просвещения коренных народов Америки светом Православия и достижениями российской культуры. Скоро здесь явились и святые: преп. Герман Аляскинский, священномученик иеромонах Иувеналий, святитель Иннокентий (Вениаминов), мученик Пётр алеут. Расширялась торговля и в странах Европы. Всё это пополняло казну государства и приносило славу Екатерине II, объявлявшей всё это и славой Рос­сии. Но славой России на самом деле были отнюдь не доходы и не утверждение императорской власти, а совсем другое — большей частью непроизвольное (вме­сте с движением русских людей), а иногда и сознательное (через духовные мис­сии) распространение святой Православной Веры и самого Православного духа Святой Руси в тех народах и землях, которые присоединялись к России, куда до­ходило её влияние.

Итак, реформы внутренней жизни России направлены были на всемерное ук­репление личной власти Екатерины II через укрепление положения и власти дво­рян. Так как делалось всё это за счёт народа, то не удивителен и «ответ» с его стороны. Он состоял в окончательном духовном отчуждении народа от влас­ти. Большая часть Руси просто и благородно смирилась со своим положением, уповая на Промысел Божий. Другая часть русских пристрастилась к лукавству, к игре, двоедушию; здесь стало в обычае презирать господ и исподтишка изде­ваться над ними, их нелепыми модами и поведением. А иная часть населения начала бунтовать. Пушкин назвал «русский бунт» — «безсмысленным и безпощадным». Безпощадным он часто бывал. Но никогда (с самых древних времён!) не бывал безсмысленным!

Мы упоминали уже о «странных» волнениях монастырских крестьян накану­не их передачи под власть государства. Странным было здесь следующее. Не­весть откуда в среде этих крестьян появились в 1762—1763 г.г. «агитаторы», имев­шие на руках подложные тексты царского манифеста и указа Сената о том, что крестьяне будто бы получают «свободу» и теперь не только личные, но и монас­тырские имущества передаются им, а чиновники и церковные власти скрывают это от них. Возмутившись «обманом», крестьяне начали грабить имущества цер­квей и монастырей. Правительство в «праведном гневе» подавляло бунты вплоть до применения пушек. Но оказалось, обман заключался в другом... Бунты эти как раз и стали официальным предлогом для Екатерины II, как сама она и писа­ла, чтобы отнять имения и земли у Русской Церкви, то есть бунты были ей выгод­ны и нужны!.. Происходила тогда и иная «странность»: один за одним стали в больших пожарах сгорать русские города (особенно те, что являлись губернскими). Немедленно после пожаров появлялись «высочайшие» утвержденные планы-про­екты новой застройки старинных городов, придававшие им не только совершен­но новый облик, но разрушавшие древнерусский уклад городской жизни! Ранее русские города представляли собой совокупность посадских и пригородных сло­бод, центрами коих являлись храмы, а слободы были естественно их приходами. Слободы-приходы объединялись общегородским «правильным» иди «регу­лярным» центром тоже непременно с кафедральным (соборным) храмом. Жизнь каждой слободы (а, значит, и города в целом) была тем самым жизнью Право­славной церковной общины, где центром жизни был храм (с площадью для собра­ний и кладбищем), а вкруг него теснились дома прихожан, связанных именно церковно-приходскими отношениями прежде всего. Такие приходы-слободы в городах являлись и административными единицами и первые «ревизские сказ­ки» составлялись как раз по приходам. После «сгорания», по новым планам, городские и пригородные слободы уничтожались, вводилась новая европейская планировка более или менее прямых взаимно-пересекающихся (сеткой) улиц, деливших единую теперь площадь города на кварталы. И административной единицей, а также центром жизни людей становился уже не храм, а бездушный квартал. В центре города разрешалось строить только каменные (кирпичные) дома, а деревянные — на окраинах. Это сразу расселяло, разъединяло бывшие приходы-общины русского города, так как не все прихожане могли построить себе кирпичные дома... Так, под «благовидным» предлогом придания городам большей красоты, уничтожались основы и традиции Великороссийской право­славной жизни в городах. Просто до гениальности! Если вспомнить, что масте­рами-архитекторами, составлявшими новые планы городской застройки при Ека­терине II, были «мастера» масоны,то нельзя не отдать им должное в искусстве обманывать русский народ и потрясающе быстро уничтожать коренные устои его быта и жизни, исподволь, под «благороднейшими» предлогами! Как видим, многие «странности» правления Екатерины II слагаются в целую цепь провока­ций, с помощью которых она и силы, её поддерживающие, достигают своих ду­ховно-политических целей. Но «концы» так ловко спрятаны «в воду», что часто не ясно — была ли провокация следствием действий демонических сил, по Божию попущению, создававших выгодные случаи, или она была следствием про­думанных действий. Так или иначе, Екатерина II играла с огнём (вплоть до буквального смысла слова). И тогда уже совсем не странно и не загадочно, а вполне закономерно и естественно, что она получила в ответ страшный огонь восстаний!

Они начались с Москвы в 1771 г., когда здесь появилась чума (тоже —Божие наказание!). Бедствие приняло ужасные размеры, в день умирало по 500—600 человек. Народ, москвичи, как бывало всегда в таких случаях, обратились за помощью к Богу, ко Христу, к Пресвятой Богородице, каясь в грехах и стремясь к церковным таинствам, службам, иконам. Но тут у них на пути стал не кто-ни­будь, а «православный» архиерей Владыка Амвросий (Зертис-Коменский). Он был из малороссов-приспособленцев и сторонников светских наук. Священни­кам было запрещено причащать умирающих больных, отменялись богослуже­ния в храмах, дабы избежать скопления народа у чтимой Боголюбской иконы Матери Божией, запрещались молебны перед этой иконой. Сия икона была снята со своего места у Варварских ворот Китай-города и поставлена в церкви; к ней не разрешали прикладываться устами. Тогда москвичи взбунтовались; Амвросий попробовал скрыться, переодевшись даже в мужицкое платье, но был найден, убит, а богатства его, которые он накопил в изрядном количестве, были разграблены. Разбивали и грабили склады и магазины. Московские власти не справились с бунтом. Императрица послала на усмирение Григория Орлова; К концу года он справился. Но в это же самое время, в 1771 г. вспыхнул бунт на Южном Урале, на р. Яике в среде казачества, которое подвергалось тогда той же участи, что Донское казачество при Петре I. Происходило подчинение ка­заков государству и закабаление, лишавшее 'многих исконных «вольностей» и прав. Бунт был сурово подавлен, но казаки не сломились. В 1773 г. в их среде появился беглый Донской казак Емельян Пугачев; Способный и хитрый му­жик Пугачёв понимал, что народ не пойдёт" против Царя вообще, он может пойти только за Царя. Поэтому Пугачев объявил себя спасшимся Императо­ром Петром III, который с народной помощью должен вернуть себе «закон­ную» власть и Престол. Это уже подходило! Постоять за Царя истинного, про­тив незаконно занявшей Престол «немки», да к тому же ещё повинной в безконечных бедах народа,— такая идея давала моральное Оправдание выразить в действии накопившееся возмущение и недовольство. К Пугачёву примкнули яицкие казаки, рабочие горных заводов, старообрядцы, часть бедных татар и башкир. Собралось войско до 25000 человек. Начался разгром крепостей по Лику (кроме Оренбурга). Посланный сюда генерал Бибиков нанёс пугачёвцам ряд поражений. Но в 1774 г. после его смерти, «Пётр III» явился на Волге, взял Пензу, Саратов, чуть было не взял Казань; подходил к Царицыну. Майор Михельсон «гонялся» за самозванцем, но никак не мог уловить его. Меж тем везде Пугачёв поднимал крепостных. На огромном пространстве России по Волге и Южному Уралу запылали помещичьи усадьбы. Разбитые крепости, города и "сёла обагрились кровью сотен помещиков. Трупы дворян На виселицах стали «деталью пейзажа». Казань бьша в полной панике! Перепугалось, и не на шут­ку, дворянство Москвы, где возникло смятение. Можно представить себе и страх Екатерины II! Против нее шёл как бы призрак убиенного мужа и шёл с таким зверством и силой, что, кажется1, зашаталось само здание государства. Импе­ратрице пришлось отозвать с турецкой войны фельдмаршала графа А.В. Суво­рова, уже отличившегося особыми военными дарованиями. И только Суворов сумел победить Пугачёва! В 1775 г! свои же разбойники выдали самозванца властям, и он был публично казнён в Москве.

После этого Екатерина II не говорила о вредности крепостнргр права. В 1790 г. она осудила дворянина Александра Радищева на каторгу за книгу «Пу­тешествие из Петербурга в Москву», где он, гневно бичуя крепостническое раб­ство, развивал, в сущности те же идеи, которые свойственны были и Екатери­не II... Российская Империя во времена её царствования продолжала во внеш­ней политике те направления, какие до Екатерины давно начались и хорошо обозначились. Это были движения в западном направлении (в Европу), в юж^ ном (к Чёрному морю) и в восточном (на Дальний Восток и в Америку!). Здесь достигнуты были большие успехи.

«Речь Посполитая» (Польша) давно представляла собою клубок не­разрешённых противоречий, втягивавших Россию в течение польских дел. Суть вещей сводилась к тому, что из-за крайней гордости польской знати (магнатов и крупных панов) и шляхты (рядового дворянства) королевская власть в этой стране стала слабой и почти номинальной. Всё зависело от решений Сейма, который редко мог приходить к общему мнению из-за постоянных ссор между собою различных шляхетских партий. Шляхта же образовывала безконечные «конфедерации» (союзы) во главе с магнатами, боровшимися за свои группо­вые права и амбиции. Сейм сделался также недееспособным. Таким образом, не осталось совсем никакой сильной центральной власти. «Конфедерации» и иные объединения шляхты не ограничивались спорами в Сейме, но часто всту­пали в сущие войны между собой. Нещадно притеснялись польские «хлопы» (холопы) — крестьяне. Притеснялись также православные (в бывших исконно русских землях Литвы) и протестанты. Всё это уже при Петре I позволило Рос­сии утвердить своё влияние в Польше, особенно в деле выборов королей, сде­лавшихся ставленниками С.-Петербурга. При Екатерине II Польский король Станислав Понятовский (её личный друг) не раз обращался к России за помо­щью. Влиянию русских в Польше, естественно, старались противостоять со­седние Пруссия и Австрия, также принявшие участие в польских делах. Ис­пользуя просьбу православного епископа Григория Конисского о защите пра­вославных, Россия военной силой заставила в 1768 г. Польский Сейм заклю­чить договор, прекращавший преследование православных и дававший России большие права во внутренней жизни Речи Посполитой. Составилась тут же противная этому договору «конфедерация» в Баре, начавшая действовать в пользу католической веры и Сейма. Барские конфедераты своими зверствами вызвали восстание гайдамаков, ответивших также зверством. Так, в 1768 г. ими было полностью вырезано население г. Умань. В Польше возникла вели­кая смута. Русские войска во главе с А.В. Суворовым разгромили конфедера­тов, взяли у них Краков. Австрия и Пруссия тоже ввели в Польшу свои войска. В 1773 г. все три державы договорились о первом разделе Польши. Россия получила Белоруссию, Австрия — Галицию, Пруссия — Померанию и часть Великой Польши. Польская шляхта, разумеется, не смирилась. Верхи её пове­ли борьбу за обновление государства. Борьба увенчалась успехом и 3 мая 1791 г. Сейм принял новую Конституцию Польши, в которой значительно ограни­чивались права крупной знати (магнатов), упразднялся протекторат России. Конституция в целом была проникнута духом французских идей «просветите­лей» и революции 1789 г.. Недовольные паны тотчас составили «конфедера­цию» и запросили помощи у России с целью восстановить прежние порядки в стране. Снова возникла смута. Снова вмешалась Россия и Пруссия, ввели в Польшу войска. В итоге в 1793 г. обе державы совершили второй раздел Польши. К Пруссии отходил Данциг (Гданьск) и часть Великой Польши. Россия полу­чила Волынь, Подолию и Минскую область, Австрия удовлетворилась уступ­кой ей некоторых земель в Германии. Для гордых польских шляхтичей всё это было в высшей степени нестерпимо! Началось восстание, руководство ко­торым взял на себя талантливый патриот Тадеуш Костюшко. В Варшаве ночью было перебито 2000 русских солдат. Спасать положение вновь послан был А.В. Суворов. Он быстро разгромил основные силы восставших. Костюшко попал к русским в плен. В то же время действовали против восстания и войска Пруссии. В 1755 г. Станислав Понятовский совсем отказался от польской коро­ны, приехал в С.-Петербург, где и жил до кончины. В том же году состоялся тре­тий и полный раздел Польши. К России отошли Литва и Курляндия. Оставшиеся земли поделили Австрия и Пруссия (последняя получила Варшаву).

Так из-за собственной гордости, из-за шляхетской демократии, из-за хищни­ческого отношения к православным землям Руси погибло великое некогда госу­дарство! Более сильные на то время хищники как бы разодрали «тело» Польши на части... Сим закончилось в основном движение России на Запад, в Европу. Нельзя не отметить, что при всей объективной для России необходимости усми­рения издревле агрессивного своего соседа, субъективно и лично Екатерина II относилась к Польше как истая немка, почему с ней сравнительно легко нашли понимание и прусский король и австрийский император. С точки зрения Вели­короссийских интересов, нужно было усмирить Польшу, но не следовало захва­тывать исконно польские и чисто литовские земли. Это неверное отношение Рос­сии к соседним народам тогда сделалось «миной», которая стала не раз взры­ваться потом дурными последствиями для России.

В эти же времена шла у России великая борьба с Оттоманской Портой (Тур­цией) за выходы к Чёрному морю и за полное подавление Крымского ханства, бывшего, как мы помним, настоящим разбойничьим гнездом, постоянно грозив­шим России грабительскими набегами. По наущению Франции, воспользовав­шись тем, что силы России были отвлечены на Польшу, Турция в 1768 г. объяви­ла России войну. Но, как говорится, «на свою голову». Русские армии под нача­лом Петра Александровича Румянцева и Долгорукого, стали теснить и громить турок. Особо успешно окончилась битва при Хотине, где Румянцеву удалось разгромить много превосходившие его силы Турецкой империи. Он вышел к Пруту, затем к Дунаю, переправился за Дунай (и впоследствии неоднократно пе­реправлялся). За эти блистательные победы он получил титул графа «Задунайс­кого» и звание фельдмаршала. Князь Долгорукий тем временем занял Крым. Рус­ский флот из Балтийского моря прибыл в Средиземное. Командовал им граф Алексей Орлов. Он сумел поднять против турок восстание греков. В страшных морских боях в Хиосском проливе и в бухте Чесме был полностью уничтожен турецкий флот. В 1774 г. был заключён Кучук-Кайнарджикский мирный дого­вор с Турцией. Татары Крыма и Причерноморья освобождались от власти Сул­тана. Россия получила Азов (наконец!), Керчь, устья Буга и Днепра, а также че­тыре с половиной миллиона рублей контрибуции. Крымское ханство получало независимость. Но очень скоро в нём возникли внутренние усобицы и по просьбе самого крымского хана Шахин-Гирея сюда были введены русские войска. В 1783 г. хан добровольно отказался от власти, и Крым под названием Тавриды стал час­тью Российской Империи. К Малороссии (Украине) Крым никогда не имел ни этнического, ни политического отношения (это — для справки современным по­литикам). Он с XIII столетия был сперва в целом татарским и отчасти генуэз­ским, затем с XV в. номинально турецким, а с XVIII в.— российским. В связи с присоединением к России всего Северного Причерноморья с Тавридой теряла своё значение Запорожская Сечь. Теперь она становилась только опасным очагом разбойничьей казачьей вольницы. В 1775 г. российские войска разогнали запорожцев. Лояльная часть их была переселена на Кубань для охраны границ России на Северном Кавказе, другая часть бежала во владения Турции. Россий­ское дворянство получало теперь новые земли на огромном пространстве Север­ного Причерноморья, названного Новороссией. Устраивать эти новые владения было поручено новому любовникуфавориту Екатерины II князю Григорию Потёмкину, получившему титул «Таврического» (Г. Орлову пришлось уступить своё «место»). Потёмкин оказался человеком не менее, если не более, деятельным, чем Орлов. Он многое обустроил в Новороссии. Были основаны новые города, в том числе — крепость Севастополь, началось строительство Черноморского фло­та. В 1787 г. по приглашению Потёмкина Екатерина II побывала в Крыму, про­ехав через Малороссию и Новороссийские земли. Не довольствуясь сделанным, Потёмкин решил ещё «прибавить» заслуг своей персоне и по пути следования Императрицы создал ряд декораций, издали походивших на «процветающие» селения, а у дороги против этих декораций Екатерину II встречали одетые в на­рядные платья, «радостные селяне». С тех пор нарицательным сделалось выра­жение — «потёмкинские деревни»... Тоже — штрих к портрету эпохи.

Конечно же, Турция не могла смириться с предыдущим своим поражением и особенно с тем, что Россия построила сильный флот на Чёрном море, вообще усилилась здесь и угрожала Константинополю. К реваншу начала подстрекать Турцию коварная Англия. Она особенно оказалась обиженной на Россию за то, что Екатерина II отказалась помочь Англии в войне за свои колонии в Северной Америке, Соединённые Штаты которой стали бороться за независимость. Так что теперь не известно, возникли бы вообще США, если бы не помощь России!... Более того, Екатерина II призвала и другие державы Европы подписать декла­рацию о «вооружённом нейтралитете» в борьбе Англии и США, чтобы охранять свои торговые корабли от действий воюющих сторон. С тех пор Англия стала враждебной России. Англичанам удалось достичь своего: в 1787г. Турция вновь объявила России войну. Поначалу дела складывались неудачно. Бурей был раз­бит наш Черноморский флот. Потёмкин пал духом, вёл военные действия вяло и, наконец, передал их Суворову. Он одержал блистательные победы при Фокшанах и Рымнике в 1789 г.. А в следующем году им была одержана и вовсе фантас­тическая победа над неприступной крепостью Измаил, где суворовские «чудо-богатыри» покрыли себя особенной славой! Оправился и Черноморский флот и стал наносить туркам одно поражение за другим. В 1791 г. в Яссах был заключён новый мир, по которому Турция признавала власть России над Крымом, уступа­ла России земли меж Бугом и Днестром и крепость Очаков. Суворов получил титул «графа Рымникского». В ходе войны неожиданно умер Потёмкин. Воспользоваться занятостью России попыталась в 1788 г. Швеция, начавшая вой­ну. Но шведский флот не смог пробиться к С. Петербургу, а сухопутные действия в Финляндии велись в общем плохо. В 1790 г. дело кончилось миром, где никто ничего не приобрёл и не потерял.

Удивительные победы русского оружия в Турецких войнах и в Польше всеце­ло приписывались Екатерине П. На самом же деле воинской доблести и полко­водческих дарований Великороссии было не занимать, как мы помним, с древ­нейших времён! Безпримерная храбрость русских в славных боях менее всего была следствием влияния личности Екатерины. А если речь вести о победах Су­ворова, то нужно сказать, что его «Наука побеждать» была всецело основана на православной духовности. Он учил солдат молитве и жизни по заповедям Божиим лучше, чем любой проповедник, так что порой затруднительно даже опреде­лить, чему Суворов учил солдат больше — как быть воином или как быть насто­ящим православным христианином!

Императрица же «учила» своим поведением другому. Кроме Орлова и По­тёмкина у неё были ещё «фавориты», но уже не блиставшие ничем великим. Это «любвеобилие» стало одной из ярких особенностей того, что получило название «века Екатерины». В этот «век» и именно в этих амурных делах произошла под­мена понятий в сознании русской образованной «общественности». То, что яв­ляется (и всегда называлось) блудом, прелюбодеянием, похотью и плотской стра­стью, стало кощунственно называться «любовью» (даже до сего дня!), а обнажён­ное человеческое тело стало именоваться «красотой», тогда как на самом деле это всегда и только — срамота, как это искони на Руси называлось, почему иско­ни и старались всячески эту срамоту прикрывать. Иными особенностями «века» стали — развитие наук, искусств, литературы (Екатерина сама принимала в этом участие). Впервые в истории Российскую академию наук возглавила женщина — княгиня Е. Дашкова. И нужно заметить, что руководила она Академией очень неплохо! Дашкова была одарённым, образованным человеком. У неё хватило понимания необходимости возродить в литературе естественный, незасорённый русский язык. В екатерининский «век» начался переход от подражания образцам европейской культуры к синтезу её с культурой Великорусской. Результаты ска­зались отчасти тогда же, но, главным образом, несколько позже, в начале XIX столетия. В искусстве продолжалось влияние французского барокко. Роскошь и пышность дворцовых и придворных сфер достигла своей ослепительной верши­ны! Но всё это (от развития наук и искусств до развития роскоши и богатства) ещё более углубляло раскол и разлад между Россией дворянской и Россией народ­ной, православной духовной культурой и культурой мiрской, секулярной (то есть отсечённой от веры и Церкви). Болезненное раздвоение личности Великороссии не преодолевалось, а, напротив, усугублялось.

Как могло получиться, что Императрица, превратившая большую часть сво­его народа в безправных рабов, поработившая (в определённой мере) и Русскую Православную Церковь, не стесняясь блудившая, как мысленно с масонской фи­лософией, так и в обычном смысле этого слова, развращая тем самым поддан­ных, прославлена оказалась при жизни и в дальнейшей истории как «Великая»?! За военные победы? Но, в отличие от Петра I, она сама не руководила войсками и в походах с армией не была... При пристальном рассмотрении, «Великой» Ека­терина II была прославлена только российским дворянством (!) и только за то, что служила сословным выгодам и западническим симпатиям дворянства!

6-го ноября 1796 г. Екатерина II скончалась на 67-м году жизни. Смерть при­шла к ней внезапно, когда, по-видимому, она её не ждала. С нею в России кончи­лось «бабье царство».

Самой отличительной чертой этой эпохи от Екатерины 1-й до Екатерины II-й, явилось как мы увидели, зависимость женщин-Императриц от мужской силы гвардии и иных организаций дворянства.

«Бабье царство» действительно привело к своего рода дворянской эволюции. Дворянство из служилого сословия превратилось в замкнутое привилегирован­ное и правящее. В лице своих высших сановников, фаворитов, масонов дворян­ство взяло в свои руки руководство важнейшими для него государственными делами и даже самих Государынь, приобретя над ними неписаную, но реальную власть, обезпеченную оружием гвардии и тайною силой масонства. Отныне, осо­бенно после Екатерины II, дворянство стало считать себя вправе иметь эту не­гласную власть над Царями и не смогло уже никогда (!) освободиться от гордостных притязаний на эту никем ему не данную и не принадлежащую ему по зако­ну власть!

Значит, теперь от следующего Российского Самодержца зависело, подчи­ниться ли незаконной власти над собою дворянства, или, следуя законам и заве­там Великорусской истории, власть эту свергнуть, возродив в полной мере само­державие, то есть совершить как бы контрреволюцию! Таким «следующим» стал законный Наследник, сын Екатерины II и Петра III, Государь Император Павел Петрович.

 

к оглавлению

к началу

Рейтинг@Mail.ru